Об альтернативной истории

"Настанет день негадан и неждан, когда в стекле возникнет
Отраженье,

Тогда весь мир уйдет на задний план и все зависит лишь от
точки зрения"


Переслегин С.Б.
Альтернативная история как истинная система.

Конструирование альтернативных версий истории остается для нас 
обычной интеллектуальной игрой 
до тех пор, пока придуманный/увиденный мир не начинает "вести себя". 
Можно нарисовать десятки Реальностей, можно назвать сотворенных вами кукол 
без рук, ног и головы именами Уинстона Черчилля, Джона Кеннеди или Тоетоми Хидееси, 
можно просматривать вариант за вариантом, дергая этих картонных персонажей 
за ниточки и заставляя разыгрывать очередную историческую драму, 
но такое "творчество" будет мало отличаться  от забавы с механической игрушкой.

Конечно, можно найти пользу и в подобных упражнениях....
<...>
Те области высокой вероятности, которые мы называем "историей" (хотя бы и "альтернативной"), 
- лишь слабая "рябь" на поверхности бездонного энтропийного океана. 
В некотором смысле, само существование "истории" (и нас, как ее представлений), 
определяется процессами в историческом "вакууме".

Слово "виртуальный" сейчас воспринимается как замена термина "информационный" - 
для обозначения искусственной реальности, созданной компьютерными программами. 
Однако, первоначально понятие "виртуальность" возникло в теоретической физике.
Виртуальная частица не может быть обнаружена никаким методом: 
она "живет" внутри соотношения неопределенностей. 
Тем не менее, само существование макромира есть результат непрерывного обмена 
нуклонов атомного ядра виртуальными мезонами. 
На более глубоком уровне исследования выясняется, что и одиночные частицы
представляют собой возбужденное состояние "физического вакуума", 
заполненного виртуальными частицами.

Аналогично, возбужденным состоянием "исторического вакуума", 
ассоциируемого с бесчисленными случайными выборами, 
случившимися в дочеловеческую эпоху,
оказывается "реальная история".

Мы можем ввести в "историческом континууме" условную метрику. 
Текущая Реальность есть история, какой она представляется большинству
исследователей. 
Понятно, что она не единственна, и в действительности представляет собой 
конгломерат частных "историй", совпадающих во всех ключевых 
(для сознания данного конкретного социума) точках. 
Далее лежат миры-Отражения - отличные от текущей Реальности...

...в них могут жить отдельные люди (совершенно не обязательно -
историки-исследователи), но не данная культура целиком.
Отражения должны рассматриваться, как "вытесненная форма"
текущей Реальности - бессознательное исторического процесса.

Далее лежат области легенд и мифов: в них не верят, но они задевают какие-то струны души... 
Затем границы бытия размываются все сильнее: 
возникают версии событий, внутренне противоречивые или невозможные. 
Мы, однако, в состоянии представить себе такие версии, мы понимаем их и можем интерпретировать 
(скорее всего, неправильно). 
Это - уровень метафор, формы мифов и религий, и, возможно, самой психики - это -
представления видового бессознательного. 
Выборы, порождающие эти мертворожденные "альтернативы", были сделаны очень давно: 
до момента возникновения социума, до цивилизации, может быть, 
даже до возвышения "хомо сапиенс". 
Размазанная на миллион лет точка бифуркации, 
уснувшая страница в нашей заструктурированной психике,
проявляющаяся лишь как след видовой памяти.

За границами уровня метафор находится исторический вакуум
- выборы, случившиеся в те эпохи, когда не было млекопитающих, 
и жизни в нашем понимании этого термина, и самой Вселенной.

<...>
Сравнение альтернативной реальности с подсознанием, 
а текущей - с сознанием исторического процесса, видимо, корректно.
Как подсознательные импульсы оставляют свои знаки в сознательной деятельности психики, 
так и альтернативные версии означивают себя проекциями на текущую Реальность. 
Проекции могут быть почти незаметны - вроде наличия мелких разночтений в источниках...
Однако, они могут быть и сколь угодно велики, представляя собой невозможные или крайне
маловероятные в текущей Версии технические решения,
художественные тексты или социальные структуры. 
(Иногда целые страны представляют собой метафору альтернативной Реальности. 
Судьба их печальна: поскольку само их существование отрицает текущую Реальность, 
то текущая Реальность отрицает само их существование. 
Из квазиклассичности исторического процесса вытекает, что шансы на выживание 
культуры-артефакта отличны от нуля лишь вблизи критических точек исторического континуума...)

Изучая "естественные", то есть, имеющие общие точки с текущей Реальностью, 
альтернативные версии, мы строим информационный объект, который, обычно, 
имеет структуру Левиафана или Кольца. 
Само по себе, это действие, создающее новые связи в историческом континууме, 
не является безобидным...
Впрочем, бессмертие не угрожает нашей (европейской) цивилизации ни в одной из версий истории, 
имеющей положительную вероятность.

С другой стороны, анализируя поведение созданного конструкта, 
можно многое узнать о текущей Реальности даже обогатить ее социальными, 
техническими или художественными метафорами из Зазеркалья.
................
Каким же требованиям должна удовлетворять "альтернативная
версия", чтобы она принадлежала к числу "возможных
историй", верифицируемых индивидуальным сознанием и
имеющих положительную вероятность реализации? 
...................

Историческая Реальность (текущая или альтернативная, все
равно) устойчива в смысле Ле-Шателье, то есть, реагирует
на любые изменения своего состояния таким образом, чтобы
компенсировать последствия этих изменений. Это верно и
для любой достаточно сложной подсистемы изучаемой
Реальности.

Устойчивость Истории проявляется, как повторяемость
событий в различных альтернативных Версиях. Тонут одни и
те же корабли, заключаются (и вероломно нарушаются)
схожие договора, делаются одинаковые ошибки.

Силы Ле-Шателье носят системный характер; они, отнюдь, не
являются разумными. Иными словами, повторяются сами
события, но не их исторический контекст. (Событие: гибель
экипажа "Аполлона" от пожара в кислородной атмосфере
командного модуля. Контексты: испытания на земле -
текущая Реальность, полет по орбите ИСЗ, лунный полет,
первый лунный полет.)

С этой точки зрения 
...........
создание альтернативной исторической
версии - это перенормировка контекста при максимальном
сохранении событийной структуры текущей Реальности.
..............

,,,,,Как и любая очень сложная система, История не только
устойчива, но и изменчива. Всякое изменение, сколь бы
частным оно не выглядело, модифицирует вероятности всех
событий и прослеживается во всех подсистемах,,,,,,,,,,,,,,,



,,,,,,,,,,,Контекстуальная изменчивость истории приводит к
необходимости учитывать "результат" (ассимптотическое
состояние исторической Версии) при анализе истоков этой
Версии...........

..........................
Одна из главных трудностей на пути создания
альтернативной истории, это отслеживание личностных
изменений при модификации вероятностей.
.................

Политически это оформляется в виде создания двух
антагонистических военных блоков - "Европейского Союза"
(он же - "Берлинский Договор"), включающего тоталитарные
и тяготеющие к тоталитарности режимы с выраженной
магической составляющей, а также страны, от них
зависимые, и "Свободного Мира", объединяющего
буржуазно-демократические режимы и зависящие от них
социальные структуры. Силы противников разделены
океанами, причем все "ступеньки", которые могут быть
использованы для подготовки и организации прямого
вторжения, демилитаризованы. (Либравильский договор 1947
года.)

Черчилль не возвращается в Великобританию, но остается
одним из наиболее влиятельных политиков запада. Его речь
в Фултоне (3 августа 1943 года) закладывает основы
послевоенной структуры международных отношений. Это
выступление вошла в (альтернативную) историю, обрисовав
контуры, если не детали предстоящей "Холодной войны"
между "Свободным Миром" и "Европейским Союзом".

В СССР сохраняется социалистическое государство (в
противном случае управляющие структуры Союза
разваливались, и Германия лишалась бы всякой возможности
быстро закончить войну разумным миром). И.Сталин
эмигрирует в Мексику, позднее перебирается в США. Власть
в России переходит к Г.К.Жукову (это представляется
целесообразным, исходя из высших интересов как Рейха, так
и России).

Военное поражение провоцирует в СССР явление, известное
как "перестройка". 12 - 29 марта 1944 года проходит XX
съезд партии, на котором обширные прения вызывают доклады
Г.К.Жукова "О преодолении культа личности и его
последствий" и Н.С.Хрущева "О внешней политике Советского
Союза на современном этапе". Речь идет об отказе страны
от политики физической экспансии и возвращении к истокам
марксизма, как этического, даже религиозно-этического
учения. Экспорт идей вместо экспорта войн и революций.

Такое изменение политики СССР с удовольствием
воспринимается Рейхом, который в эти годы более всего
озабочен созданием некой "европейской общности" (при всей
внешней дисциплине и "новом порядке" Европейский Союз
представляет собой на середину-конец 40-х годов
образование, более рыхлое, нежели "Атлантический пакт").

За океаном главной проблемой является катастрофический
экономический кризис, повторяющий (в более резкой и
опасной форме) черты депрессии 1929 года и вызванный
распадом единой системы морской международной торговли.

В этих условиях оба военно-политических блока начинают
проявлять интерес к "альтернативной" экспансии - в космос
и глубины океана. Соответствующие проекты создаются, как
форма структуризации экономических, политических и
личностных связей, скрепляющих союзы. В 1945 году почти
одновременно США, Германия и СССР объявляют об овладении
ядерной энергетикой. (Только Рейх откровенно заявляет,
что им взорвана бомба; "атланты" и СССР признают лишь
создание работающего реактора).

Сосредоточив в своих руках колоссальные ресурсы, Германия
пытается выполнить давнюю мечту "арийской эзотерики" и
начинает "лунную программу". Ввиду отсутствия надежных
систем автоматического контроля полета, с самого начала
речь идет только о пилотируемом корабле. Эта идеология
близка советским ученым и инженерам-ракетчикам; поскольку
всякое сотрудничество ныне приветствуется иерархами
Европейского Союза, как цементирующее блок, исследования
в Пенемюнде быстро приобретают международный характер.
"Атлантический пакт" идет по этому пути еще дальше,
организуя политику "брайн драйн" и направляя свои усилия
на опережающее (по сравнению со странами Берлинского
договора) увеличение уровня жизни.

В ноябре 1949 года на орбиту выходит первый космический
корабль; уже двумя месяцами спустя Атлантический Пакт
отвечает первой лунной ракетой (полуавтоматической: пилот
катапультируется после выведения носителя в устойчивый
режим).

В этой версии Реальности соперничество сверхдержав в еще
более явной степени, нежели в текущей истории, обретает
облик космической гонки. Однако, здесь ТРИЗовские
последовательности загибаются вверх куда круче: вместо
информационно-технологической быстро создается
энергетико-технологическая цивилизация. Уже в 1951 году
Европейский Союз организует первую лунную экспедицию, в
1959 атомно-импульсная ракета с мыса Канаверал совершает
мягкую посадку на Марсе. А военная тревога 1962 года
заставила стороны привести в полную боеготовность тяжелые
космические крейсера с ядерным оружием, базирующиеся на
пояс астероидов.

Этим кризисов заканчивается первый этап перехода к
постиндустриальной страте. Шестидесятые годы знаменуются
заключением ряда международных договоров, призванных
канализировать "вековой конфликт" между Атлантическим
пактом и Европейским Союзом в сколько-нибудь безопасную
форму (Московский договор 1962 года, Парижский договор
1965 года).

Конец шестидесятых годов знаменуется структурным кризисом
Берлинского миропорядка: "пражская" и "парижская" весна
наносят смертельный удар военно-политическим блокам
"холодной войны". Особенно сильный удар кризис наносит по
Германии, постепенно теряющей цивилизационный приоритет.
С 1973 года начинается "перестройка" в Рейхе,
приоткрывающая завесу тайны над военными и послевоенными
преступлениями нацисткой военщины.

Европейский Союз, однако, сохраняется - хотя и под иным
названием. Ведущую роль в нем играет Китай и СССР, хотя в
идеологии прослеживается также эзотерическая культура
Рейха и отдельные мотивы японского "пути воина".

В этой исторической линии не удается "удержать"
буржуазно-демократическую систему и ее атрибут -
информационно-технологичекую (компьютерную) цивилизацию.
Окончательная структуризация мира происходит (как и у
нас) на рубеже веков и сопровождается созданием единого
галактического человечества; идеи демократии и свободы
торговли вытесняются из идеологического базиса общества
на длительное время, следствием этого становится
прогрессирующее отставание в компьютерных технологиях и
средствах связи.

- 6 -

Этот контекст может быть расширен и дополнен подробным
"деревом вариантов". Суть, однако, не в конкретных
схемах, которые могут сильно варьироваться от автора к
автору, от версии к версии. Суть в том, что всякая
цивилизация - есть ответ на некоторый вызов со стороны
природы или иных цивилизаций (А.Тойнби). Выбор между
путями развития культуры всегда подразумевает вопрос,
какая из культур содержит более адекватный ответ на тот
или иной актуальный для социума выбор.

Поэтому априори нелепы всякие попытки изобразить
историческую альтернативу, не уяснив предварительно,
ответом на какой вызов являются ваши построения.

Рейх: тот, который мы знаем, был обречен проиграть войну.
Любая альтернативная версия, предусматривающая победу
Германии, должна в обязательном порядке предусматривать
такие изменения в социально-психологической структуре
нацизма, которые сделали бы Рейх государством, более
адекватным цивилизационным задачам, нежели
буржуазно-демократические режимы. Только в этом случае
альтернативная история станет истинной системой.

"Настанет день негадан и неждан, когда в стекле возникнет
Отраженье,

Тогда весь мир уйдет на задний план и все зависит лишь от
точки зрения…"

........1. Понятно, что термин "вероятность" употребляется здесь
в наиболее общем значении - как мера неопределенности
нашего знания о системе. Отрицательную вероятность имеют
события, несовместные с дефиницией системы..........

 Например, при
бросании стандартной игральной кости вероятность
выбросить любую цифру от одного до шести одинакова и
стремится (снизу) к 1/6. Вероятность того, что кость
встанет на угол или на ребро (или развалится при ударе)
стремится к нулю. Вероятность того, что одновременно
выпадут две разные цифры, строго равна нулю, так как не
соответствует априори определенной информации о поведении
системы. А вот вероятность того, что при броске выпадет
семерка, отрицательна: она противоречит самому
определению системы "игральная кость".

2. Соотношение Гейзенберга связывает между собой
неопределенности координаты и импульса или (что
эквивалентно) времени и энергии. Поэтому, чтобы
зафиксировать частицу определенной массы-энергии,
необходимо затратить определенное время. Если частица
живет меньше этого времени, невозможно каким-либо
способом доказать или опровергнуть ее существование.

3. Чем меньше референтная группа исследователей, тем уже
спектр текущей Реальности. Однако, его ширина ни при
каких условиях не может быть равна нулю - из-за комплекса
проблем, порожденных задачей синхронизации.

...........4. В физике: тонкий подбор физических констант (шире -
законов), позволяющий получить Вселенную, комфортную для
человека. (Например, небольшое изменение постоянной
тонкой структуры "альфа" сделало бы невозможным
существование звезд с длительной стабильностью
светимости, таких, как солнце. Между тем, значение
постоянной "альфа" определилось в момент Большого Взрыва
и было обусловлено случайной комбинацией ряда факторов.
Согласно антропному принципу, эта комбинация не была
случайной: на все соотношения, описывающие Вселенную и ее
законы, наложено требование соответствия Вселенной и
человека...........



........Антропный принцип в теоретической истории - граничное
условие, которому должна удовлетворять совокупность
состояний после интегрирования по историческому
континууму: хотя дочеловеческая и внечеловеческая
эволюция модифицирует вероятности событий, результирующая
история должна быть человеческой. Некий аналог "массовой
поверхности" в теоретической физике: интегрирование
осуществляется по всему пространству, но ответ должен
быть наблюдаемым...............

Есть основания считать, что антропный принцип в физике
есть частный случай этого принципа в теоретической
истории, - иначе говоря, физический вакуум есть
проявление исторического (информационного) вакуума.

,,,,,,,,,,,5. Во избежание путаницы: текущая Реальность есть
история, осознающая себя - сознание исторического
процесса. Верифицируется коллективным сознанием
референтной группы исследователей. Альтернативные
Реальности (Отражения) - история, которая не осознает
себя (является возможностью, но не действительностью).
Верифицируется индивидуальным сознанием. "Альтернативные
нереальности" - история, не являющаяся возможностью -
переходной уровень исторического процесса. Верифицируется
индивидуальным бессознательным. "Виртуальная история" -
содержит события с отрицательной вероятностью.
Верифицируется видовым бессознательным. "Исторический
вакуум" - множество событий с отрицательной вероятностью
плотно в пространстве версии - верифицировано быть не
может...............

6. В значительной мере таковыми странами были СССР и
Германский Рейх. Но наиболее чистым примером является
Парагвай, единственный пример внегосударственной
индустриальной культуры.

7. О понятии "Левиафан" смотри статью "История -
метаязыковой и структурный подходы". "Кольцо" же
представляет собой весьма необычный конструкт, в котором
информация находится на грани самоорганизации. Вместе с
носителем "Кольцо" образует информационный объект (оно
обретает поведение, не определяющееся императивами
носителями). В отсутствии носителя объект "умирает".
Можно сказать, что в "Кольце" наблюдается симбиоз
искусственной и естественной психики. Всякое "Кольцо",
некий аналог Толкиенского кольца всевластия, защищает
носителя (как в информационном, так и в реальном мире),
но модифицирует его личность.

8. Термин "кодон" для обозначения информационных
объектов, не обладающих свойством аналитичности,
принадлежит А.Лазарчуку.

9. Заметим здесь, что на примере шахмат можно проследить
воздействие альтернативных версий на текущую реальность:
ходом партии управляют варианты, отбрасывающие на игру
свои тени.

10. Иными словами - "цивилизация" - это способ
взаимодействия носителей разума с внешней средой.

11. Весной 1942 года командование Японского
Императорского флота прилагало значительные усилия в
"наведении мостов" между СССР и Германией, имея в виду
вариант: оттеснение США в восточный сектор Тихого океана,
сосредоточение усилий "Оси" против Великобритании и вывод
ее из войны.

12. Гипотетическое "абсолютное будущее", когда система,
описывающая социум, теряет свойство аналитичности:
множество точек бифуркаций становится плотным в
пространстве решений.

13. Для Великобритании множество возможных решений пусто:
к лету 1940 года она уже проиграла Вторую Мировую войну.
Какую бы стратегию она не избрала, не удастся
одновременно защитить три критические для судьбы Империи
позиции - Острова, Египет, Сингапур. Бифуркации,
позволяющие сохранить Британскую Империю (хотя бы в
краткосрочной перспективе - порядка 70 - 100 лет),
принадлежат отрезку времени 30 мая 1916 года - 7 февраля
1922 года.

14. Обратите внимание на симметрию вариантов: весной 1942
года, когда Германия утрачивает возможность добиться
победы, и цивилизационный приоритет среди держав "Оси"
переходит к Японии, страна Восходящего Солнца оказывается
жизненно заинтересованной в немедленном мире между
Германией и СССР и должна добиваться этого, жертвуя
плодами победы над Великобританией. Напротив, пока
приоритет у Германии, она заинтересована в мире на Тихом
океане и должна добиваться этого, жертвуя плодами победы
над СССР.

15. Эта историческая версия анализируется во втором томе
настоящего издания: "Иные решения".

16. В текущей Реальности американцам удалось за три дня
восстановить и отправить в бой корабль, требующий
трехмесячного докового ремонта. Рассказы об этом событии
пронизаны ощущением чуда.

17. Здесь мы сталкиваемся с рекуррентностью: человеческая
психика (микрокосм) структурно эквивалентна коллективной
психике (социокосму). То есть, изменения в индивидуальной
психике точно так же определяются диалектикой абсолютной
устойчивости / абсолютной изменчивости, как и изменения в
истории в целом. Но: мы не можем точно рассчитать события
на макроуровне, не разобравшись в индивидуальных
реакциях. А эти реакции мы не можем предсказать, не
построив весь макроскопический контекст. Возникающая
задача не решается в общем виде, но приемлемое
приближение можно получить, используя процедуру
"зашнуровки". (См. статью "История - метаязыковой и
структурный подход".)

18. Если при угрозе Вторжения командующий флотом выражает
некоторые сомнения в адекватности своих сил, это -
обычная попытка обратить внимание политического
руководства на реальные трудности. Когда точно такие же
заявления делаются во время начавшегося вторжения, они
должны рассматриваться, как государственная измена.

                             новое предмет авторы творчество ссылки /|\
Бочаров А. Б.
Альтернативная история в контексте естественнонаучной
парадигмы: версия системного анализа

Автор :Бочаров А. Б.
Форма (нехудлит):Статья
Категория АИ:Предмет

«При всем богатстве выбора другой альтернативы нет» (из
политического словаря времен М.С. Горбачева)

Сначала позволим себе небольшое лирическое отступление.
История, утверждают, не знает сослагательного наклонения,
но разве это может служить запретом для пытливого
исследователя, разве можно не задаваться вопросом,
интригующим воображение и будоражащим фантазию на тему:
"Что было бы, если бы?.."...

сценарий, при котором не возникла христианская церковь?
Несомненно. Мог ли победить Наполеон в войне 1812 г.? С
достаточной уверенностью можно утверждать — да. Могла ли
гитлеровская Германия выиграть Вторую мировую войну? С
уверенностью можно говорить — нет. Мог ли Гитлер, отдав
директиву на осуществление операции «Морской лев»,
осуществить успешное вторжение в Англию в 1940 г.
Маловероятно, но не исключено. Для серьезных историков,
«ревнителей исторического благочестия» и методологической
чистоты, рассмотрение альтернативной истории и ее
эвентуальных сценариев является дурным тоном.
Действительно, при допущении того, что единственным уроком
истории является лишь тот, что из нее никто никогда не
извлекает никаких уроков, следует вывод о невозможности
его извлечения из события, которое существует в
единственном варианте.

Тем не менее, принципиальная многовариантность развития,
вероятностный характер истории признавались достаточно
давно. Еще Гегель, например, говоря на эту тему,
специально ввел термин «размытой реальности», при которой
существует равная вероятность реализации всех возможных
сценариев развития, заложенных в конкретной ситуации.
Между прочим, даже сугубые приверженцы детерминизма не
могут отрицать того, что и при неизменности общего
направления, именно поведением людей определяется
конкретная форма, в которую выльется результат того или
иного исторического процесса. В самом деле, если даже
признать, что события на макроуровне [7] — движение
народов, классов, государств детерминированы некими
законами{1}, все равно социальными или естественными, то
полностью противоречило бы научной картине мира мнение,
что данные законы действуют и на микроуровне, т.е. на
уровне отдельных поступков того или иного человека либо
события. За рубежом этот подход практикуется достаточно
давно. Причем ему отдали должное как профессиональные
историки, так и профессиональные писатели. Так, у А.
Тойнби в собрании его сочинений существует целый том
«Альтернативок». К сожалению, отечественный читатель в
переводе может познакомиться только с одной: «Если бы
Александр не умер тогда», опубликованной в журнале
«Знание — сила». А перу С. Цвейга принадлежит целый
сборник новелл под названием «Невозвратимые мгновения».

В России энтузиастом альтернативного подхода к истории был
Натан Эйдельман, в одной из своих книг рассмотревший ход
возможного развития событий в России в случае успеха (даже
временного) декабристов. Что касается создания
широкомасштабных версий, посвященных не реализованным, но
гипотетически вполне возможным путям развития цивилизации,
страны, то сегодня их представляют такие отечественные
авторы, как Н. Фоменко, А. Бушков, А. Буровский, не без
успеха/прибыли, подвизавшиеся на этой ниве, пишущие
объемистые труды. Хотя на самом деле их работы не
относятся к жанру альтернативной истории, и эти авторы не
являются «чистыми альтернативщиками», поскольку все они
работают в жанре так называемой «криптоистории»,
получившего широкое распространение в кинематографе, в
исторических фильмах с детективным сюжетом. «Сделаны» эти
работы по тому же принципу: то, что вы знаете — это не
история, подлинную историю знаем мы, которую сейчас
покажем/расскажем. Например, в случае с Н. Фоменко,
берется незначительный факт: эпизод в биографии, анекдот,
неясность происхождения, отсутствие свидетельств и
первоисточников, словом, все то, что не доказать и не
проверить, что является периферией интересов серьезной
науки. Идея «раздувается» за счет авторской фантазии, и
подкрепленное литературной сноровкой выдается за версию о
том, что монгольская империя существовала до конца XVIII
в. и ей принадлежали Сибирь и... половина Северной
Америки. Здесь комментарии, как говорится, излишни.

Представляет интерес другое: альтернативный подход с
общетеоретической точки зрения, т.е. метаисследование, с
использованием аппарата и методических разработок в
смежных с историей дисциплинах. Что предполагает, между
прочим, построение соответствующей онтологической «модели»
объекта исследования и подкрепляющего/дополняющего его
соответствующего языка описания. В качестве образца модели
исследования можно взять физику, поскольку теорию физики
задают существующие в ней: а) законы{2}, б) способ
исследования, в) среда исследования и г) объект
исследования. В качестве онтологии берем концепцию
множественности [8] миров, сформулированную еще Лейбницем
в его учении о множественности логически возможных миров.
Согласно Лейбницу, объективное существование может обрести
любой мысленно воображаемый мир, если его структура не
противоречит законам формальной логики. Наблюдаемый нами
мир потому стал действительным (существующим актуально),
что он оказался наилучшим из возможных миров.
Следовательно, можно допустить, что множественность
логически возможных миров допускает объективное
существование не только принципиально наблюдаемых, но и
принципиально ненаблюдаемых миров. Эта концепция логически
возможных миров получила дальнейшее развитие в современной
логике (Карнап, Витгенштейн, Крипке и др.). Поскольку
многообразие логически возможных миров существенно зависит
от системы логических законов, лежащих в основании логики
и языка описания, то модифицируя эту систему, можно вполне
корректно модифицировать и множество логически возможных
миров. Такой интерпретационной модели лучше всего
соответствует подход системный{3}. Ведь так называемая
«нормальная» или «серьезная» история пусть неявным,
имплицитно подразумеваемым образом, но использует
естественнонаучные подходы понятия и принципы, в
частности, физикалистское понимание закона и причинности,
экстраполируя последнее на трактовку исторических событий.
Вообще же имело место «просачивание» и влияние методологии
одной науки на другую, взаимодействие их по принципу
дополнительности{4}. Тем самым можно утверждать не
голословно, что альтернативная история в системном
почтении обладает более глубокой эвристической функцией,
чем может показаться на первый взгляд{5}.

Сказанное нуждается в уточнении. Прежде всего, фундаментом
конструирования альтернативных миров-отражений является
концепция «вероятностной истории», рассматривающая текущую
реальность как последовательность событий, имеющих
наибольшую вероятность реализации, т.е. как самую
действительную из всех возможных. В свою очередь,
«вероятностная история» опирается на квантомеханические
представления о структуре Вселенной. При анализе «дерева
вариантов», порожденных изменением Текущей Реальности,
исследователь работает, как правило, с теми сценариями,
которые наиболее вероятностно возможны. Наконец,
верификация «альтернативной истории» и ее «литературная
обработка» имеют много общего с обычным литературным
процессом, с обычным трудом историка. Определимся в
терминах: Текущая Реальность — это история объективная,
«наша», история, осознающая и верифицирующая себя
посредством коллективного сознания мира историков. Ее
возможность совпадает с ее действительностью.
Альтернативная или конструируемая реальность — осознается
и верифицируется индивидуальным сознанием, располагается
на окраине мира профессиональных историков. Дальнейшее
изложение служит теоретическим развертыванием этих
положений. [9] Как правило, конструирование любого события
«нормальной истории» параметризуется двумя величинами:
пространством — временем{6}. Считается, что связи между
историческими событиями носят причинно-следственный
характер: иными словами, существует некоторый динамический
закон, управляющий движением истины, причем это управление
( «движение истории») осуществляется только — и
исключительно — от прошлого к будущему. Но локализация
объекта в пространстве и времени предполагает применимость
к нему понятий пространства и времени; подчинение же
объекта динамическим законам сохранения (т.е. законам
сохранения энергии Е, импульса Р и момента импульса М)
означает применимость к объекту понятия причинности в
смысле не просто однозначной связи между двумя событиями,
а такой связи, при которой от одного события к другому
происходит перенос Е, Р или М. Проще говоря, когда при
наличии причинной связи между явлениями А и В явление А с
необходимостью порождает явление В. Конкретным проявлением
такого понимания причинности в классической механике в
период ее становления явились понятия силы и момента силы
(И. Ньютон, Л. Эйлер и др.). В ней под причинной связью
между событиями А и В понимается такая связь, при которой
от А к В происходит передача некого сигнала (
«распространяется возмущение»). Отсюда всякое изменение в
замкнутой системе обусловлено воздействием на нее внешних
сил. При отсутствии таких сил все параметры системы
остаются неизменными. Уместно задаться вопросом, не отсюда
ли идет представление о так называемых «движущих силах
истории», которые при ближайшем, и внимательном
рассмотрении оказываются завуалированными законами
механики. При всей притягательной наглядности создания
подобных исторических построений, основанных на
использовании физико-механистической методологии, они
обладают одним общим и неустранимым недостатком:
объективностью. При таком подходе, например, победа
Александра Македонского в битве у Иссы в 333 г. до н.э.,
когда численное превосходство было на стороне персов, а
сам Александр допустил грубый оперативный просчет, никак
не объясняется, берется как объективная данность. С другой
стороны, неожиданной смерти тридцати трехлетнего
Александра подыскивается «объективное основание», начиная
от отравления{7} и заканчивая его якобы «почти
двухмесячным развратом и пьянством», сведшим его в могилу.

Далее. Нормальная, или серьезная история, как известно,
изучает жизнь общества, как развертывающийся в физическом
времени наблюдаемый мир. Описания исторических событий в
такой истории существует либо со слов их очевидца, либо со
слов комментатора-историка. Отсюда классическая история
видит своей целью построение упорядоченного множества
истинных высказываний{8}. В современной науке это
направление выглядит главенствующим. Не приходится спорить
с тем, что такую историю можно изучать, рассматривая
совокупность событий, параметризованных [10] естественными
координатами: временем и пространством происшедших
событий, по отношению к которым историк выступает в роли
их реконструктура: прошлое существует только в версии из
настоящего. Что — внимание! — означает: историческому
знанию присуща неопределенность. Мы не можем, оставаясь в
рамках подхода, отвечающего парадигме «наблюдательной»
истории, приписывать событиям фиксированную истинность —
такого алгоритма не существует. Историк, как правило, не
является свидетелем описываемый событий. Перед нами,
следовательно, опосредованное наблюдение{9} — форма
событий, видение которых восстанавливается по
сохранившимся информационным следам. Вновь напрашивается
аналогия с естествознанием, в частности, с палеонтологией,
а в ней с одним из ее главных принципов — актуализмом.
Сформулированный в 1830 году Ч. Лайелем, он означает: при
любых реконструкциях событий прошлого мы исходим из того,
что в те времена должны были действовать такие же законы
природы, что и ныне. «Настоящее есть ключ к прошлому» —
так формулировал принцип сам Лайель{10}. С другой стороны,
следует заметить, естественно-научное «онаучивание»
истории сталкивается с рядом принципиальных трудностей.
Так, концепция определения и представления движущих сил
истории, существующая в вариантах «герои» или «толпа»,
является противоречивой. Так, в своем «первом варианте» в
переводе на язык статистически-молекулярной физики
утверждается, что давление газа создается некоторыми
«избранными молекулами», а не всем ансамблем частиц, что
противоречит действительности.

Однако, принимая во внимание, что концептуальный аппарат
естественных дисциплин проработан издавна и серьезно,
физика, с ее прямой и косвенной верификацией, методами и
подходами, долгое время задавала и формировала критерии
научности. С точки зрения метатеории, физика является
простейшей наукой, поскольку ее объектами исследования
выступают системы, описываемые сравнительно небольшим
числом параметров. Одним из сложнейших( во всех
отношениях — сточки зрения базовой теории) разделов физики
является квантовая механика атомов и молекул, объясняющая
характер химического взаимодействия веществ. На «лестнице
наук» химия стоит выше физики — ее объекты исследования
(вещества) с физической точки зрения сложны. Продолжая
движение «вверх по лестнице», мы последовательно перейдем
к биологии (основу ее образуют белковые молекулы),
психологии (которая работает с мозгом — наиболее сложной
биологической структурой), социологии (где «базисной
единицей» является личность) и, наконец, истории,
рассматривающей социумы в их динамике. Во всех случаях
методология и сама схема «работы» науки неизменна и
сводится к построению трех классов моделей: объекта, среды
и взаимодействия. Так вот: единственная проблема
заключается в том, что создание модели взаимодействия (
«событие в истории») невозможно строго математически, т.е.
строго научно{11}. Отсюда есть все основания говорить и
строить модели вероятностной (альтернативной) истории,
опирающейся, как мы уже отмечали, на квантово-механические
представления о Вселенной. [11] Значит, приходится
заключать, что история неоднозначна: существует не
единственное фиксированное прошлое, но некоторое
распределение альтернативных историй, различающихся
вероятностью реализации.

Для вероятностного подхода существующая однозначная
история играет такую же роль, что классическая траектория
частицы в квантовой механике: она описывает совокупность
наиболее вероятных событий. Но делать какие-либо выводы из
изучения только этой совокупности рано. Для того чтобы
выделитъ реальные, а не случайные закономерности
исторического процесса, необходимо принять во внимание
другие, т.е. альтернативные возможности истории. В
математической интерпретации получаем вероятностный
континуум, в котором каждое событие рассыпается на
бесконечный ряд взаимосвязанных проекций. В такой модели
нет никакой выделенной действительной или объективной
исторической реальности. Собственно есть лишь текущая
историческая реальность, которую конструирует психика,
дабы упорядочить процесс рождения/уничтожения исторических
состояний. Подчеркнем: мы имеем дело с нетривиальным
обобщением «пространства истории» на статистическое
пространство, являющееся некоторым достаточно далеким
аналогом пространства квантового. Интегрируя по всем
возможным событиям, получаем распределение вероятностей
исхода события или даже истории в целом. Главное, что мы
здесь сталкиваемся с подобием «принципа суперпозиции»: до
тех пор, пока внешний по отношению к системе «история»
наблюдатель не фиксирует калибровку, все возможные события
в истории пребывают в смешанном состоянии, некоторые из
них — возможны, а некоторые — нет. Создаваемая
историческая реальность вполне субъективна: задается
исторический континуум всех возможных состояний, но
выделяется (актуализируется) как текущая реальность лишь
одна{12}. Иными словами, речь действительно может идти о
«навязывании» Прошлому определенного формата — «туннеля
реальности», в котором историком-альтернативщиком задается
цель, граничные условия и канва сценария того или иного
события.

Здесь большой проблемой является обстоятельство, зачастую
не осознаваемое авторами, работающими в этом жанре,
приводящее к «заболтаннос-ти», к профанации самой идеи
альтернативной истории. Буквально это означает следующее:
альтернативную историю сочиняют{13}, в то время как ее
надо конструировать. Иными словами, владеть технологией.
Суть дела не меняется, когда альтернативная история
«подается» в научном изложении. Такое наукообразие создает
лишь ложное ощущение математической строгости авторских
размышлений. [12]
Вообще следует четко различать ускоряющие (физические)
технологии и управляющие (гуманитарные). Если первые
оперируют с физическим пространством-временем, материей и
объективными, не зависящими от наблюдателя смыслами, то
вторые работают с информационными сущностями, внутренним
временем и личными (субъективными) смыслами. Их можно
рассматривать как своего рода «технологии в технологиях»,
создающих информационное пространство цивилизации,
включающей в себя культуру, религию/идеологию и науку{14}.
Функция физических технологий — согласование человека и
мира. Миссия же гуманитарных технологий — взаимная
адаптация техносферы и человека. В самом общем смысле,
физические технологии заключают в себе объективные
возможности истории: они отвечают за то, что происходит, а
гуманитарные управляют субъективными вероятностями и
отвечают за то, как это происходит. В этом случае создание
версий тех или иных исторических событий, выполненных в
режиме/формате альтернативной истории, следует
рассматривать как разновидности гуманитарных технологий.

Предположим, что у нас создано аналитическое, т.е.
претендующее на объективность ( «причинность») описание
полной совокупности тех или иных исторических событий.
Пространство исторических событий может быть задано чисто
математически — как формальное векторное пространство, в
котором могут реализоваться события любого
(действительного или возможного) состояния системы. Затем
фиксируется исходное и конечное — желательное — состояние
системы. Далее рассматриваем пути, связывающие первое
состояние со вторым. Чем больше независимых путей может
быть найдено, тем выше размерность пространства
исторических событий. Если в какой-то ситуации решение
(событие) является единственным, то пространство решений
можно назвать простым (безальтернативным). Если решения
нет вообще, то пространство можно назвать — тупиковым.
Класс решений, при котором пространство событий, т.е. их
возможность, с каждым следующим шагом уменьшает их
размерность, т.е. альтернативность, носит название воронки
событий. Когда пространство решений на дне воронки явится
достаточным и необходимым условием для реализации того или
иного события, то оно не может не произойти ( «фатальный
характер воронки»). Иными словами, возможность события
становится его действительностью. Выбираем из этой
совокупности те высказывания, описывающие события,
достоверность которых представляется проблематичной (
«вероятной»). В зависимости от подхода самого
исследователя, вероятность возможности события либо
интуитивно чувствуется, либо аналитически вычисляется, как
мера неопределенности в наших знаниях о описываемых
явлениях. С этим обстоятельством связано существование
исторической свободы: в моментах неопределенности эволюция
социума, общества принципиально непредсказуема.
Конфигурация исторических событий «расплывается» —
возникает «интервал свободы», в пределах которого можно
создавать и реализовать любое подмножество событий (хотя,
быть может, и с малой [13] вероятностью). Однако,
поскольку в действительности мы знаем, имеем, живем только
в одной ( «реальной») истории, конструирование
«альтернативной» цепочки событий опирается на эксплуатацию
системных свойств истории. Это предполагает, что любая
система, обладающая сложной и развитой структурой, в
случае выведения ее из равновесия стремится вернуться в
исходное состояние. Это так называемый принцип
Ле-Шателье{15}, который, в отсутствие известных всем
законов истории, можно рассматривать в качестве
представления, объясняющего характер объективной,
действительной устойчивости свершающихся и свершившихся
исторических событий и закономерностей. С этой точки
зрения создание альтернативной исторической версии
представляет собой переформатирование контекста,
происшедших событий при максимальном сохранении событийной
структуры текущей Реальности. Последовательное следование
этому принципу сразу переводит в разряд некорректных
вопрос о действительности (вероятности реализации) сильных
отклонений (невероятных событий) в базовой, «текущей»
истории. Они в ней — не возможны! Однако — внимание! —
слабые отклонения возможны, они случаются. Они провоцируют
отклик в системе (истории), когда единая историческая
линия событий изгибается, возникают «волны событий». То
или иное событие словно «размазывается» во времени и
пространстве, становится возможным еще когда-то или
где-то. Алгоритм этой модели: «минимальное изменение
реальности» — «развитие отклонения» — «максимально
ожидаемая реакция» — «спад отклонения» — «возращение к
базовой реальности» был предложен в 1959 г. А.
Азимовым{16}. Модель оказалась эффективной и была
использована целым рядом писателей-фантастов и
историков-альтернативщиков. Не менее эффективной — и тоже
рабочей — является версия «критических моментов истории»,
выполненная в рамках синергетической парадигмы, это так
называема «бифуркационная модель». В рамках этой модели
историческая действительность может быть непротиворечиво
описана некой совокупностью уравнений. Причем, они дают
непротиворечивые результаты, за исключением выхода за их
пределы, когда решение терпит неудачу. «Базовая
реальность» в этой модели также является устойчивой, но
только до некоторого критического отклонения/значения17.
Иными словами, ничтожное, донельзя случайное
отклонение/изменение параметров системы (так называемые
«флуктуации») приводит к заметному отклонению
конструируемой реальности от базовой (в так называемых
«точках бифуркации»). Если экстраполировать это на
объективную историю, то примеры типичных флуктуации:
смерть Александра Македонского, задержка Юлия Цезаря при
входе в сенат или тот же случай ( «фарт в истории»), а
бифуркаций: войны, революции, эпидемии. [14]
Чем сложнее «пространство истории» (т.е. множество всех
факторов, событий, обстоятельств, влияющих на состояние
системы «история»), тем, как правило, больше возможных
точек бифуркаций, больше существенно различающихся
конечных позиций, тем сильнее искушение «обогатить» и
разнообразить реальность действительной истории. С этим
связано стремление работающих в этом жанре обогащать
создаваемую ими эвентуальную реальность конструктами, т.е.
гипотезами и версиями, зачастую весьма фантастическими,
вроде «Ледокола» Суворова или тех же гипотез Бушкова и
Фоменко.

Следует особо подчеркнуть, что все сложности построения
подобных «точек ветвления» априори завязаны на
представлении о том, что у истории нет цели, она
объективна, исторический процесс, разворачивающийся в
пространстве и во времени, надличностен и Вселенная в
целом безразлична к человеку и человечеству. На
сегодняшний день системная модель является лучшим из
известных и апробированных аналитических описаний
альтернативной истории. Однако у нее есть один
существенный недостаток, который сводится к тому, что эта
модель абсолютизирует принцип «гомеостатической
устойчивости» истории. Иными словами, предполагается, что
реальность «текущей истории» задана априори: это
единственная воплотившаяся в действительность реальность.
В этом случае все альтернативные построения носят характер
«подгонки под ответ», поскольку предполагается, что чем
больше расстояние между явлениями в пространстве
исторических событий, тем больше сила, стремящаяся вернуть
события в их исходное состояние. Это означает, что, к
примеру, Александр Македонский не мог не умереть, Наполеон
Бонапарт не вторгнуться в Россию и не проиграть, а Гитлер
не «провалить» план «Барбаросса». С точки зрения
метатеории такие версии не эвристичны, поскольку уже через
несколько сотен лет сливаются с сценарием реальной истории
(при сколько-нибудь отличных от нуля вероятностях
реализации альтернативных моделей).

Бифуркационная модель также имеет свой недостаток,
поскольку настаивает на том, что в случае выхода за
пределы устойчивости системы, причинно-следственные связи
разрушаются, а «волновые процессы» способны «накрыть» всю
историческую реальность.

В этом случае верифицируемость истории падает по мере
удаления от «Базовой реальности»; «на краю» континиуума
оказываются линии событий с непросчитываемой вероятностью
реализации или даже с отрицательной вероятностью{18}.

На наш взгляд, способом преодоления этих проблем может
стать отказ от исключительного «эксплуатирования»
физико-математической методологии и сопряжение ее с
принципами и разработками современной психологии, прежде
всего социальной.

В завершение вот что можно извлечь в качестве выводов.
Первый из них. Перечисленные модели «альтернативной
истории» прежде всего подразумевают либо знание
историком-альтернативщиком «объективных законов истории»,
либо то, что он должен осознавать меру своего незнания в
качестве отправного шага своих построений. Второй вывод:
«уроки истории» не [15] существуют, раз нет только
единственно возможной, ставшей действительностью историей.
Вывод третий: действительность «текущей реальности»,
которую конструирует сознание, с тем чтобы упорядочить в
настоящем психические процессы, и так называемая
«объективная история», в которой «отслаиваются» события
прошлого, ничем не лучше (и не хуже) любой другой
вероятной реализации. Когда мир истории есть всего лишь
вероятностный континуум, в котором каждое событие
рассыпается на бесконечный ряд взаимосвязанных проекций
(альтернатив), то в нем нет и не может быть никакой
выделенной «нашей» или абсолютной реальности. И четвертое:
в такой интерпретации история предстает наукой способной
«притягивать» или «отталкивать» те или иные события,
варьируя их вероятности. Пятый вывод: выделяя уровни
исследования, в том числе и такому принципу, мы привносим
в модель исторической науки дополнительную структурность,
а в историческую реальность — дополнительную размерность и
объемность.

Примечания

{1}  Заметим, как и всякое сложное понятие, термин
«исторические законы» имеет достаточно размытый
семантический спектр, или, в терминах логики, «понятие
объемно неточное и содержательно неясное». А еще
подразумевает наличие у «серьезного историка» осмысленных
представлений об этих законах, либо, в крайнем случае, он
должен сознавать меру своего незнания этих вопросов и
проблем.

{2}  Точности ради, следует заметить, что в своем анализе
или описании тех или иных событий, каждый
историк-профессионал использует принцип (закон): мнение не
должно противоречить строго установленным фактам, но
вправе противоречить любым концепциям, сколь бы привычными
и устоявшимися они ни были.

{3}  Государство в истории, кирпич на дороге, сама
история, рассматриваемая как совокупность ситуаций и
связей между ними, — примеры систем.

{4}  Так вопрос, характеризует ли неоднозначность саму
историю или лишь процесс ее познания (носит ли
альтернативность истории онтологический или
гносеологический характер), породит дискуссию, аналогичную
соответствующим спорам в квантовой механике.

{5}  Так, например, простейшим применением вероятностной
модели истории является переход к вероятностному
распределению результатов «нормального боя» в построениях
генштабистов Второй мировой войны. В проведенной в 1940
году советским генштабом игре Жуков «выступил» на стороне
немцев... и выграл!

{6}  Отдельной проблемой является вопрос о том, с каким
временем имеет дело история: внутренним или внешним. Так,
«ощущение» историчности событий есть одна из метафор
аспектного, внутреннего времени, при описании которых,
однако, используется внешнее (физическое) время,
порожденное аспектом «пространство». Даты, хронология —
это физическое время, оно определяется через периодические
процессы (смена дня и ночи, движение математического
маятника, атомный распад). Внутреннее время системы
определяется через изменение ее структуры (рождение новых
структурных факторов). В отличие от физического, оно
скорее ощущается, нежели дается. Его специфика хорошо
иллюстрируется на примере отношений истории двух
влюбленных, когда один из них что-то уже ощущает, хотя
ничего еще не произошло. Эта проблема, по-видимому, носит
структурно-системный характер, поскольку «пространство» и
«время» связаны аспектной неопределенностью: они не могут
быть точно определены одновременно.

{7}  Невероятно, но факт: в качестве фигурантов
отравителей называют Аристотеля. Даже находят мотив: месть
за смерть племянника.

{8}  Строго говоря, это только идеализация. Если
рассматриваемая совокупность событий достаточно велика и
разбросана во времени и пространстве, чтобы образовать
структурную систему, в ней обязательно будут события с
неопределенной истинностью: то есть те, которые не истинны
и не ложны, либо, напротив, и истинны, и ложны.

{9}  Заметим, что в рамках квантовой механики физический
мир также подразумевает фигуру наблюдателя и в его
отсутствие теряет всякую определенность.

{10}  Непосредственно в прошлое заглянуть невозможно ни
историкам, ни палеонтологам. Любые наши суждения о прошлом
есть лишь более или менее вероятные предположения.
Динозавры в реставрации Спилберга и динозавры академика
Л.П. Татаринова несколько разные, однако, экспериментально
проверить/увидеть нельзя ни первых, ни вторых — ни
сегодня, ни в будущем. Необходимо признать, что на
логическом уровне проблема неразрешима, это вопрос не
разума, а веры.

{11}  Так, закон всемирного тяготения позволяет рассчитать
движение любого тела во Вселенной под влиянием других тел.
Но — увы! — только теоретически: уравнения, необходимые
для описания движения всего трех изолированных тел под
влиянием притяжения друг друга, столь сложны, что их
решение не удавалось получить три столетия, до 60-х годов
XX века! Систему с большем количеством объектов, и при
увеличении степеней их свободы, т.е. собственно историю,
описать математически невозможно! Это означает, между
прочим, что написать историю жизни одного человека можно,
но эта история никогда не бывает историей только этой
жизни, вне пересечения ее с другими.

{12}  Заметим: в вероятностной, т.е. альтернативной
истории с философской точки зрения, выбор создаваемой
исторической реальности является экзистенциональным актом
и предполагает наличие волевого и креативного ресурса!
Нерешенной проблемой является лишь вопрос, можно ли выйти
за пределы «заданного множества решений» применительно к
деятельности конкретного исторического лица, т.е. может ли
Наполеон стать выше Наполеона, стать выше своих комплексов
и пристрастий.

{13}  Объективности ради, следует выступить в защиту
литературного подхода и заметить, что индетерминированный
характер истории приводит к замене каждого фиксированного
истинного события «спектром событий», более или менее
широким. Если история многозначна, то естественно
описывать ее многозначным (литературным) языком.

{14} Сказанное принципиально: особенностью исторической
науки является самодействие. Будучи созданной, «теория
истории» становится частью человеческой культуры,
элементом общественного сознания, эволюцию которого она
призвана описывать. Иными словами, она воздействует на
объективный мир в границах своего представления об этом
мире, которое защищают, развивают и дополняют носители
представления — историки.

{15}  Иначе говоря, в ответ на любое изменение своего
состояния система ведет себя таким образом, чтобы
скомпенсировать эффект этого изменения. Данный закон
известен в химии как правило Ле Шателье, в физике — как
правило Ленца. В частном случае перед нами закон
статистического гомеостаза, а в общем — разновидность
законов сохранения.

{16} Между прочим, химиком по своему образованию.

{17}  Конечно, Текущая и Базовая реальность обладают
большой устойчивостью. Но эта устойчивость не безгранична.
Человек — творец истории (это не банальность, а
констатация) своими решениями и поступками либо утверждает
сделанный выбор, либо ставит его под сомнение. Если
сомнение перейдет некоторое пороговое значение, то
историческая действительность претерпит радикальные
изменения. Так в отдельно взятой стране и семье старший
Ульянов (отец) верой и правдой служил, получал награды,
поднимался по служебной лестнице, а младший (сын) читал,
думал и... готовился в революционеры. Мы вновь
сталкиваемся с проблемой рассогласованности времен:
внешнего и внутреннего, когда можно жить в одном, а думать
о другом. Словом, классика: «порвалась связь времен».

{18}  Например, при бросании стандартного игрального
кубика вероятность того, что при этом выпадет семерка —
отрицательная, поскольку это противоречит самому
определению системы «игральный кубик».

: Фигуры истории, или «общие места» историографии. Вторые
санкт-петербургские чтения по теории, методологии и
философии истории. СПб.: Изд-во «Северная звезда», 2005,
с. 7–18

                             новое предмет авторы творчество ссылки /|\
Еськов К.
Кузница и гвоздь
(«альтернативная история» против «криптоистории»)

Автор :Еськов К.
Форма (нехудлит):Статья
Категория АИ:Предмет

Чугунная сентенция «История не имеет сослагательного
наклонения!» столь же неоспорима, как приснопамятный
лозунг «Экономика должна быть экономной!» — но и смысла в
себе содержит ничуть не больше. Ну, должна; ну, не имеет
(просто в силу физического принципа причинности); и что?..
Понятное дело — в советские времена всю историю
человечества принято было считать чуть подзатянувшейся
прелюдией к написанию «Манифеста коммунистической партии»
и «Апрельских тезисов» (а те, в свою очередь, — к
объемлющему уже всю мудрость земную докладу Генсека на
последнем по счету Съезде КПСС), так что сама мысль об
альтернативной истории, в коей могло и не случиться не
только «Апрельских тезисов», но и — страшно вымолвить! —
самого Первого в Мире Государства Рабочих и Крестьян,
представлялась жутчайшей ересью — со всеми отсюда
вытекающими; но сейчас-то уж — чего трепетать-то?

В этом смысле и шахматы тогда тоже «не имеют
сослагательного наклонения» — ибо медицинский факт состоит
в том, что чемпионом мира в 1987 году стал Каспаров, а не
Карпов. Однако знатокам шахмат интересны не столько
«факты» (вроде суммы тогдашнего призового фонда, или
скандальных разборок «Двух К»), сколько фатальная ошибка,
допущенная Карповым в решающей 24-ой партии, которая и
стоила ему короны... Ну, а поскольку шахматы, как
известно, есть предельно упрощенная модель войны, нечего
удивляться, что именно в военно-исторической науке — как в
самой деидеологизированной из сатрапий империи Клио — идея
альтернативной истории как объективного анализа упущенных
возможностей спокон веку была главенствующей парадигмой. И
курсанты военных академий всех стран мира из поколения в
поколение занимаются именно альтернативно-историческим
анализом, переигрывая «за черных» эти шахматные партии —
Мидуэй, Ватерлоо, Канны...

И не только они. Например, ведущие историки из
университетов США и Великобритании не считают зазорным для
себя поучаствовать в регулярно издаваемых сборниках «Что,
если?..»: в них обсуждается — какой облик мог приобрести
современный мир при другом исходе той или иной военной
кампании. Некоторые из этих «альтернативных развилок» явно
неубедительны (Черчилль в 1931 году гибнет в реально
имевшей место автомобильной аварии — и Британия в 1940
безропотно капитулирует перед Гитлером), другие производят
впечатление откровенного стеба (арабы в 732 году
выигрывают битву при Пуатье, и Западная Европа навеки
становится исламской), но многие — и прежде всего
касающиеся истории самих США — подкупают своей
аргументированностью. И по прочтении статьи Т.Флеминга
«Маловероятная победа: тринадцать вариантов поражения
Американской Революции» вполне соглашаешься с автором:
«Когда историк, занимающийся проблемами Американской
революции, начинает задаваться вопросами «Что если?», его
пробирает дрожь. Слишком много было моментов, когда
висевшее на волоске дело патриотов спасали лишь совершенно
невероятные совпадения, случайности или неожиданные
решения, принятые оказавшимися в центре событий
измотанными людьми».

Ясно, что раз уж такие игры ума не претят и
профессиональным историкам, то литераторам-то это — сам
Бог велел... Суть альтернативной истории исчерпывающе
точно выражена той английской балладой в переводе Маршака
— про гвоздь, коего не случилось, чтоб подковать лошадку;
дальше — «лошадь захромала — командир убит», а в итоге —
«враг вступает в город, пленных не щадя,// потому что в
кузнице не было гвоздя»; изменив же первое звено в
цепочке, можно создать более или менее убедительный
«параллельный мир» («Фатерланд» Р.Харриса и «Человек в
высоком замке» Ф.Дика — миры с победившей нацистской
Германией; «Остров Крым» Аксенова — мир, где уцелел анклав
свободной, сиречь белогвардейской, России). Такого рода
тексты традиционно числятся «по департаменту фантастики»
(хоть это и спорно: поиск того «гвоздя»-допущения — задача
не фантастическая, а скорей уж детективная) и пользуются
растущей популярностью.

У доктора Джекила, классической «альтернативной истории»,
есть свой мистер Хайд — так называемая «криптоистория».
Тут посылка совершенно иная: вместо «Что было бы, если?..»
— «Нэ так все было, савсэм нэ так!» Из того неоспоримого
факта, что и очевидцы, и исторические источники всегда
врут (как корыстно — на потребу власти, так и просто, для
души), а серьезные люди, меж тем, во все века обговаривали
свои дела без протоколов, делается вывод, что все,
принимаемое нами за «историю» — от Никейского собора до
Беловежского соглашения, — есть то второстепенное, что
поленились от нас скрывать вышеозначенные серьезные люди
(или не-люди). «Видимая нами картина истории — не более
чем надводная верхушка айсберга; а интересно ведь глянуть
на ту, подводную, его часть — которая 5/6, ага?»

Разница между «альтернативками» и «криптоисторией» именно
идеологическая. Альтернативная история — что романная, что
настоящая — в основании исторической развилки видит
единичного человека, обладающего свободой воли; именно то
самое «неожиданное решение, принятое оказавшимися в центре
событий измотанными людьми» переводит стрелку — и вот
пресловутый «локомотив истории» уходит на другой путь...
Суть ведь не в том, что Крым — остров; суть — в лейтенанте
Бейли-Лэнде, который сумел вынырнуть из общего состояния
пораженческого пофигизма и сделал, что должно: угрожая
оружием, разогнал митингующих матросов по орудийным
башням; дальше — огонь из главного калибра, лед под
красными проламывается, и Крым остается свободным...

Что? «В реальности так не бывает?» — щаз!.. «Существует
апокриф, будто в Военно-морском колледже в Ньюпорта
(Род-Айленд) слушатели многократно проводили игру,
имитирующую ход состоявшегося в 1942 г. сражения при
атолле Мидуэй, но при всех возможных сценариях им ни разу
не удалось добиться победы американской стороны (Т.Ф.Кук
«Фиаско у атолла Мидуэй»).» Самым же первым звеном в
цепочке маловероятных событий, приведших к победе в той
решающей битве Войны на Тихом океане, стал подвиг
безвестных ремонтников, за невозможный срок вернувших в
строй авианосец «Йорктаун» (вот, кстати, магия имени —
Йорктаунское сражение тоже ведь было из числа
невыигрываемых за Америку!), без которого американцам у
Мидуэя вообще ничего бы не светило.

Обратите внимание: речь тут именно о «кузнецах», которые
просто выполняют свой долг, но без которых лошади
«командиров» захромают — и привет... Надобно заметить, что
эта, гуманистическая, картина исторического процесса, в
которую вполне органично вписана и «альтернативная
история», не слишком приживается у нас в России: нам бы
какую-нито «историческую необходимость»... Чтобы в этом
убедиться, достаточно, например, сравнить число
альтернативно-исторических ресурсов в русском и
англоязычном Интернете. Или приглядеться к номинационным
спискам специальной премии за альтернативно-историческую
литературу «Меч в Зеркале» (есть и такая): множество
вполне достойных фантастических сочинений (Рыбаков,
Щепетнев, Лазарчук), но чистая, классическая,
«альтернативка» — за все годы одна-единственная: «Первый
год республики» Вершинина — победа декабристов, но не в
Петербурге, а на Украине, с дальнейшим ее отпадением в
самостийность и гражданской войной.

Зато вот «криптоистоия» — попросту говоря, литературный
извод конспирологии — на отечественной почве цветет и
колосится так, что только поспевай обмолачивать. Тут все
очень по-нашему: «Единица — вздор, единица — ноль», а
миром рулят те, кому положено: древние магические
капитулы, мировое правительство, спецслужбы... Да не! —
это не про те спецслужбы, что на наших глазах раз за разом
ложкой мимо рта попадают (типа «Грозный можно взять за два
часа одним парашютно-десантным полком, а саддамовы
чудо-богатыри будут стоять насмерть, что твои самураи»,
или там файлы забыли перекинуть из ЦРУ-шных компьютеров в
ФБР-овские — и нате вам, 11-ое Сентября), это про
настоящие... ну, те, которые все знают, все могут, только
ничем себя не обнаруживают — это задача у них такая!

Этот параноидально-конспирологический мир, как ни странно,
вполне уютен для россиянина; ему ведь, по меткому
замечанию Евгения Лукина, «из всех возможных свобод нужна
только одна — свобода от выбора»... А то еще гвозди
какие-то искать — оно тебе надо? Ты лучше слушай сюда, как
дурят нашего брата. Ну, что историки всю историю
переврали, в восемь раз ее удлинивши, чтоб побольше бабла
срубить — это всем известно. Так вот, и у геологов тоже
самое! Мир-то наш, оказывается, сотворен шесть тыщь лет
назад, а эти, ученые типа, выдумали про четыре миллиарда
со всякими там изотопными датировками; между собой у них
все схвачено, а как кто захочет народу правду открыть, так
они его сразу — бритвой по горлу и в колодец...

Впрочем, это уже совсем другая история.

  : «Консерватор» No 16 (16–22 мая 2003)

Альтернативная историяФутурология

                               новое предмет авторы творчество ссылки

                             новое предмет авторы творчество ссылки /|\
Дудко Д. М.
Альтернативная история прошлого и будущего: общественный
резонанс

Автор :Дудко Д. М.
Форма (нехудлит):Статья
Категория АИ:Предмет

В отечественной фантастике развиваются два родственных
жанра: альтернативная история и военно-политическая
(военно-историческая) фантастика. Родственные не только
тем, что описывают крупномасштабные, судьбоносные события
(войны, революции) и их последствия. Но и тем, произведения
о будущих войнах через некоторое время, когда прогнозы не
сбываются или сбываются частично, начинают восприниматься
как альтернативная история. Речь здесь пойдет не столько о
научной обоснованности произведений этих жанров, сколько о
том, как они влияют на общественное сознание.
Любимой темой советской фантастики 20-х гг. была мировая
революция, толчком к которой служит некое
научно-техническое открытие. Процветал своеобразный жанр
авантюрной фантастики ("красного Пинкертона"). Дань ему
отдали такие мастера, как А.Толстой, М.Шагинян, В.Катаев,
А.Беляев, не говоря уже о многих почти забытых авторах.
Произведения эти были по большей части примитивны - как в
художественном отношении, так и в отношении знания науки,
техники, даже политики и социологии. Примитивность эта
нередко была нарочитой, пародийной (по-нынешнему,
стёбовой).

Как же влияла на общество такая, по-своему увлекательная
(особенно для малообразованного читателя) литература? Среди
ее создателей, насколько известно, не было активных
троцкистов. Но, независимо от личных побуждений писателей,
такие произведения поддерживали в обществе ту психологию,
которая и питала троцкизм. Романтическая готовность идти
"делать революцию" силой оружия где и когда угодно при
неумении и нежелании мирно строить социализм у себя дома.
Такой тип "кочевника революции" (выражение Троцкого) в
литературе лучше всего воплощен в образах Гусева и
Нагульнова. Легковесность этих произведений лишь укрепляла
авантюризм "кочевников" - и это в те времена, когда у
страны попросту не было сил для наступательных воен. К
счастью, авантюризма этого не разделяло ни сталинское ядро
руководства СССР, ни основная масса населения.

В 30-е гг. в обществе и фантастике возобладала иная
романтика - романтика мирного строительства, научных и
технических открытий. Но неумолимо приближалась мировая
война, и в конце 30-х появляются книги о будущей войне с
Германией и Японией (Л.Леонов, П.Павленко, Н.Шпанов и др.).
Книги эти давно и справедливо раскритикованы за
шапкозакидательство и неправдоподобие. В них советские
наземные и воздушные армады громят врага в первые же дни
войны, а трудящиеся Германии только и ждут, чтобы восстать
на помощь нам. Но заметим, что при этом речи нет ни о какой
превентивной войне, ни о каком
освободительно-завоевательном походе без согласия
освобождаемых. Одно это опровергает пресловутую концепцию
Геббельса-Резуна ("Суворова").

В условиях суровой реальности начала Великой Отечественной
настроения, порожденные подобной литературой, для многих
бойцов оборачивались паникой. Но у многих эти же книги
поддерживали неколебимую веру в Победу. "Война окончится в
Берлине, и окончится нашей победой", - говорил белорусским
колхозникам выходивший из окружения генерал. Звали его
Дмитрий Карбышев. В "Первом ударе" Шпанова описан подвиг,
совершенный в реальности капитаном Гастелло. С той лишь
разницей, что советские летчики таранят не немецкую
колонну, а штабной блиндаж. Наверняка Николай Гастелло был
знаком с книгой Шпанова, включенной в "Библиотечку
командира". Фантастика 20-30-х гг. готовила советских людей
и к будущей миссии освободителей, которых действительно
встречали с радостью и восставали в помощь им (местами даже
в самой Германии).

Во второй половине ХХ в. политика мирного сосуществования
не давала развиваться произведениям о будущей войне. (Едва
ли не единственное исключение - фильм "Одиночное плавание",
где наши моряки громят военную базу США, оказавшуюся в
руках маньяка-провокатора). Освободительная же миссия
переносилась в далекое будущее на далекие планеты (по
стопам "Аэлиты" А.Толстого). Казалось бы, марксизм с его
далеко не жестким детерминизмом должен был способствовать
распространению жанра альтернативной истории. Но в
советской фантастике он почти не развивался. Она была
ориентирована, даже слишком, в будущее, а не в прошлое.

После перемен конца ХХ в. в отечественной фантастике
постепенно набирают силы оба исследуемых жанра. Уже в
середине 90-х печально прославилось сочинение А.Лазарчука
"Иное небо" ("Все, способные носить оружие") - о России,
процветающей под властью Третьего рейха. И написал его не
нацист, а правоверный либерал, всего лишь озвучивший
настроения тех, кто готов был вести страну в либеральный
"рай" через фашистский ад. Эта концепция "русского
Пиночета" не чужда и многим российским буржуазным
патриотам. К ним скорее принадлежат военные
историки-"альтернативщики" группы С.Переслегина. В их
фантазиях (не художественных) о победившем Рейхе скорее
проглядывают не либеральные, но антизападные,
антиамериканские ноты. Но не фашистские. Рейх у этих
авторов - не реальный, а либерализировавшийся и
устремленный в космос. Несостоятельность этих фантазий ярко
показал А.Валентинов. В обществе же такие произведения, с
одной стороны, насаждают опасные иллюзии, действительно
могущие привести к фашистской диктатуре. С другой же -
самой своей беспомощностью и нереальностью способствуют
преодолению таких иллюзий.

Либеральную линию среди отечественных "альтернативщиков"
продолжают Ю.Брайдер с Н.Чадовичем и Д.Шидловский.
Последний пытается конструировать то для XIII, то для ХХ
века некую северо-западную Россию, параллельную основной.
Россию прозападную, либеральную - в общем, "нерусскую".
Здесь он продолжает традиции "Острова Крым" В.Аксенова. У
последнего, однако, врангелевский "тайвань" в конце концов
присоединяется к СССР. Нынешние же либеральные фантазеры
прямо-таки брызжут уверенностью в торжестве западного
либерального капитализма. (Не стесняясь даже тем, что Запад
веками, мягко говоря, не стремился делать Россию сильной и
процветающей). Это придает их сочинениям откровенно
агиточный характер.

К.Еськов в рассказе "Дежавю" стращает читателей тем, что
Андропов мог бывыжить и не допустить перестройке. Вот
ужас-то: кофе в дефиците и компьютерных игр нет! Такое ныне
воспринимается не то пародией, не то издевательством над
неимущими гражданами.

Не уступают им в агиточности, злобности, "лобовом"
антикоммунизме произведения В.Звягинцева и других авторов,
пытающихся переиграть гражданскую войну в пользу белых.
Агитки такого рода (либеральные или
русско-националистические) скорее отталкивают народ от
пропагандируемых таким способом идей.

Иное дело - роман А.Валентинова "Капитан Филибер". Его
автор всегда бравировал своими симпатиями к белому
движению. Но как опытный и объективный историк пришел к
выводу: победа белых была не только невозможна, но и
нежелательна, ибо могла Россия стала бы подобной Венгрии
Хорти или Португалии Салазара. В романе же он пытается
сконструировать весьма маловероятный вариант: союз белых с
красными против немцев на Дону и Кубани. Здесь озвучивается
идея примирения белых с красными (русских националистов с
левыми) на патриотической основе, распространенная с начала
90-х, в частности, среди коммунистов (особенно в КПРФ).

Во второй половине 90-х появились романы о будущей победе
России над США и крахе последних. Это цикл Ю.Никитина
"Русские идут" и роман Ю.Козенкова "Крушение Америки". Оба
автора - сторонники капитализма и русские националисты. У
Козенкова единственными творцами истории выступают крупные
капиталисты. У Никитина же президент-патриот Кречет явно
списан с генерала Лебедя, а его соратник-олигарх - с
Березовского. Такие произведения, безусловно,
способствовали смене ельцинского
(либерально-компрадорского) режима путинским
(националистическим и антизападным). Но тот же Никитин в
романе "Земля наша велика и обильна" призывает Россию
подчиниться США, дабы избежать поглощения Китаем.
В.Рыбакова (Хольма ван Зайчика) и такая перспектива не
пугает. Наоборот, он конструирует некую русско-монгольскую
Русь-Ордусь, сильно китаизированную и охватившую пол-Европы
и почти всю Азию. Ордусь эта вполне буржуазная, но
свободная от засилья коррупции и криминалитета,
свойственного странам СНГ, заодно уже - и от классовой
борьбы. При этом автор едко высмеивает и русский, и
украинский национализм. Перед нами - буржуазная утопия в
духе "евразийства". Утопия, приобретшая в обществе большую
популярность. Сочинения и Никитина, и Рыбакова ярко
отражают слабость российской националистической буржуазии,
ее колебания от империализма и антизападничества до
готовности подчиниться если не Китаю, то Западу.

В фантастике начала XXI в. все популярнее становится тема
торжества России над США в альтернативном прошлом или
будущем. Конструируются варианты колонизации Россией
Америки в XVII-XIX вв., предотвращающие усиление США
(С.Логинов, В.Свержин, "исправившийся" А.Лазарчук). Славить
победу Рейха уже никто не рискует. Исключение (если не
провокация с целью дискредитации жанра) - роман трех никому
не известных авторов "Смело мы в бой пойдем", где взахлеб
расписывается победоносный союз белогвардейско-фашистской
России с Рейхом. Новая тема - борьба народа России или
Украины с оккупацией НАТО. А.Валентинов, Н.Перумов,
О.Кулагин, Д.Янковский, Г.Бобров описывают эту борьбу как
жестокую и тяжелую, безо всякого шапкозакидательства - но с
верой в победу над западным Левиафаном. Так же изображается
и грядущая борьба России со США в цикле Ф.Березина "Поле
битвы - Америка". Россия здесь не
альтернативно-могущественная, а нищая, полуразвалившаяся,
но сумевшая сохранить оборонный потенциал. На ее стороне -
народы Африки и Латинской Америки, расовые меньшинства в
самих Штатах. (Об этом писал уже Ю.Козенков).

Такие произведения, безусловно, поддерживают и усиливают в
обществе настроения патриотические, антизападные. Но не
шовинистические, антисемитские или украинофобские: от этого
указанные книги свободны (лишь Козенкову свойствен
антисемитизм, но не расизм). Тот же Бобров (прошедший
Афганистан) предупреждает об опасности усиления
украинофобии и общего ожесточения бойцов в условиях войны с
безжалостным агрессором и его пособниками.

Любят писать альтернативщики-патриоты (буржуазные) о том,
как процветала бы Россия, если бы избежала Октября. Только
способы такого избегания предлагаются самые нереальные, не
учитывающие глубоких социальных причин революции. А
подробно описать это самое процветание сумел лишь тот же
В.Рыбаков. Еще раньше он сочинил "сталинистскую" утопию,
где "белый и пушистый", на себя не похожий Сталин избегает
и войны, и репрессий. Да видно, почувствовал
профессиональный историк фальшь и нереальность таких
утопий. Вот уже и Ордусь давно не продолжает:

Самое мощное течение в описываемых жанрах ныне, безусловно,
русско-патриотическое (буржуазное). Гораздо слабее
буржуазно-либеральное. Но появилось и третье -
лево-патриотическое. Это - романы Ф.Березина ("Красные
звезды") и О.Герантиди ("Превосходящими силами", "На чужой
территории"1), описывающие успешную борьбу СССР с Рейхом, а
затем с Америкой. Здесь отношение к социализму и Советскому
Союзу критическое, но вполне положительное, никакого
антикоммунизма и национализма. А рассказ А.Птибурдукова
"Первый удар" (в одноименном сборнике) воскрешает традиции
20-х гг. Союзом руководит Троцкий, Балтийский флот в 1932
г. громит британцев с помощью старых русских линкоров,
переделанных в авианосцы, рабочие Германии и Прибалтики
восстают : К сожалению, легковесность здесь та же, что и в
20-30-е. И то же нежелание считаться ни с экономическим
потенциалом страны, ни с реальными настроениями немецких и
прибалтийских трудящихся начала 30-х. При этом ребята пишут
вполне серьезно. "Стебается", и очень остроумно, лишь
Березин - но только над далеко не лучшими чертами Советской
Армии, в которой сам долго служил.

В дилогии Е.Максимушкина "Красный реванш" и "Белый реванш"
СССР не распадается, а США уже в 1999 г. постигает
экономический крах. Думаете, автор левый? Нет, русский
националист, ксенофоб и поклонник Ле Пена. По его убогому
разумению, "национал-коммунисты" должны "сверху" отделить
от СССР Среднюю Азию и Закавказье. Прав был
философ-"евразиец" Н.Трубецкой: великорусский национализм
способен только разваливать Россию! Да и больно уж похож
СССР Максимушкина на Россию Путина.

Безусловная заслуга Березина и Герантиди - борьба, и
успешная, с концепцией Резуна, пропагандируемой почти
официально. Писатели просто показали, как хорошо было бы
для всего мира, если бы Красная Армия и впрямь могла бы в
41-м ударить первой и тогда же разгромить вермахт,
предотвратить разорение своей территории, освободить всю
Европу от фашизма : Другое дело, что реальных сил для этого
тогда еще не было. Потому Сталин и оттягивал всеми
способами начало войны.

Если у этих двух авторов ненаучность еще можно оправдать
как литературный прием, то у остальных она производит
удручающее впечатление. Отказавшись от марксистского
детерминизма, его не заменили ничем. Вот и меняется ход
истории с легкостью необычайной. Не убили Столыпина - и не
было Октября, и встретились в Москве священник Джугашвили с
архитектором Гитлером. Поговорил раненный на Сенатской
Пушкин с Николаем - и тот дозволил декабристам управлять
русской Америкой: Нужно совсем не знать ни Сталина, ни
Гитлера, ни Николая I, ни самой России XIX - начала ХХ вв.,
чтобы так фантазировать.

Подобная легковесность далеко не безвредна. Человек,
уверенный в том, что историю можно запросто изменить в
любом направлении, легко может стать политическим
авантюристом или орудием в руках авантюристов. А ведь
фантастика, в отличие от сугубо научных трудов, влияет на
массовое сознание!

В заключение отмечу: ни одна из перечисленных книг
(современных), насколько мне известно, не была заказана
либо проплачена властями или политическими организациями.
Писатели писали то, что думали, а издатели их печатали,
поскольку данные мысли в обществе находят спрос. Но это не
снимает с их распространителей ответственности за то, как
такие произведения отзываются в обществе.

Литература: Бритиков А.Ф. Русский советский
научно-фантастический роман. Л., 1970. Дудко Д. Эпоха
буржуазной реакции в зеркале фантастики // Бумбараш-2017.
1998. №2 (48). Дудко Д. Красный роман Федора Березина //
Рабочий класс (Киев). 2004. №41. Валентинов А. Четвертый
рейх // Реальность фантастики. 2003. №1. Валентинов А. Кто
в гетто живет (о фантастике и фантастах): Статьи и рецензии
// Валентинов А. Созвездье Пса. М., 2002. Первый удар
(сб.). М., 2008. Священная война (сб.). М., 2008.
Источник: